Архимандрит Григорий (Воинов)

Настоятель и летописец Московского Златоустовского монастыря с 1867 по 1873 гг. Его попечением благоустраивался и украшался монастырь.

Написал несколько книг: «Из моих воспоминаний», «Сборник для любителей духовного чтения» и др. Создал «Историческое описание Московского Златоустовского монастыря», которым до сих пор пользуются благодарные потомки – люди, занимающиеся восстановлением памяти Златоустовской обители.

В своих воспоминаниях он приоткрывает ту невидимую жизнь обители, которая сокрыта от постороннего взора.

Упокой Господи душу раба Твоего, приснопоминаемого архимандрита Григория!

Скачать Историческое описание Московскаго Златоустовскаго монастыря

Из истории Златоустовского монастыря

История Златоустовского монастыря уходит в далекое прошлое. Шесть веков – это немало. Сегодня же мы познакомим вас с относительно недалеким прошлым. 20-е годы XX века… Страшное время, но , возможно, тогда люди ещё не осознали всю глобальность происшедшего, ещё не верилось, что всё это, происшедшее, надолго, еще далеко было до жутких 30-х годов…

Image24.gif Image25.gif

Монастырь закрыли, очевидно, в конце 1918 – начале 1919 гг. (Документ о закрытии еще не найден в архивах). Для того, чтобы храмы продолжали действовать необходимо было зарегистрировать общину. Доверенность с просьбой о пользовании зданием Собора подписали 177 человек(!):  139 грамотных и 38 неграмотных.

Сейчас мы занимаемся расследованием о том, кто были эти люди, через два года после революции смело подписавшие церковный документ, что связывало их между собой и со Златоустовским монастырем…

Вот один из них. Алексей Никифорович Масаинов. Как, почему попал он в общину Златоустова монастыря пока неизвестно и предстоит выяснить. Но удалось найти воспоминания об этом простом русском человеке. И отрывками из этих воспоминаний хотелось бы поделиться с вами.

info_pics_big_115-15.jpg

Воспоминания внучки Алексея Никифоровича

Дедушка был купцом I гильдии из г. Данилова. В революцию он все отдал, работал в Главконсервсиндикате, и его не преследовали. В семье деда было восемь живых детей. Старший сын Пантелеймон с женой и сыном Олегом поселился на Арбате. Старшая дочь Серафима с мужем и сыном Владимиром в Останкино, Манефа в Ташкенте, Надежда в Ленинграде, а Александр и Алексей эмигрировали в Америку.

Серафима Степановна Баранова, в девичестве Дивеева, по семейным преданиям дальняя родственница Серафима Саровского. Она была знакома с Иосафом игуменом Павло-Обнорского монастыря под Вологдой. В миру это Иван Тихонович Толстошеев, живописец по ремеслу из Тамбова. Он часто бывал в Царском Селе в доме Серафимы Степановны и был устроителем в 1881 г. брака ее дочери Веры Александровны с купцом Алексеем Никифоровичем Масаиновым, моим будущим дедом. Это был брак не по любви, а по благословлению, тем не менее счастливый. По воспоминаниям моего отца, в г. Данилове Ярославской области в их доме висела огромная икона — портрет Серафима Саровского, семейного святого, выполненная о. Иосафом, а также портрет самого о. Иосафа.

Из воспоминаний одного из сыновей.

…К Толстому-проповеднику у матери и у отца было одинаковое отношение. «Толстовство» они решительно осуждали, считая великим грехом то, что Толстой своим учением, переделкой Евангелия как бы противопоставлял себя Христу – нашему Богу. Но это не останавливало отца выписывать для детей посмертные сочинения Яснополянского мудреца, как только они вышли. Обычно, не читая беллетристики, он читал «Отца Сергия», не соглашался с автором и говорил – «Вот Толстой умный, а дурак». Отец выписывал и покупал для нас книги, журналы, но сам был далек литературы, интересовался ей чисто случайно и тут же забывал то, чем только что интересовался. Говорить, как мать, о книгах он не мог, он ничего не знал, а то, что когда-то знал – забыл. Он был странный, рассеянный к окружающему, внешнему человек и очень сосредоточенный на своем, внутреннем. Часто, например, за обедом, он ел и пил машинально, не слыша, что ему говорят. В противоположность матери, которая при своем постоянстве никогда не меняла своей газете «Светику», как она ее назвала, отец читал и «Русское Слово», и «Петербургскую газету», и «Биржевые Ведомости», и «Торгово-промышленную газету». Причем, когда занимался этим дома, усаживался один под лампой в столовой или кабинете и читал до тех пор, пока не начинал дремать. Такое чтение почти всегда вызывало в нем досаду на чиновников, бюрократию, на министров. «До чего довели Россию!» — говорил он, покачивая своей черноволосой головой, — «Вот и приходится немцам кланяться». Презирая чиновничество, он, торговый человек, верил только в торговлю, в русского купца, в промышленника. Не получив почти никакого образования, отец был убежден, что всей жизнью движет экономика. Свои торговые дела он вел успешно и, начав почти ни с чего, развил большое дело по оптовой продаже муки, чаю, сахару. Как представитель крупных торгово-промышленных фирм, он работал по всему Северу и Европейской России. Мне не понятно, как он, при своей рассеянности, мог так широко развернуть дело. Впрочем, работал отец много, весь, уходя в него, и был деятелен, не сидел на одном месте, любил покупать, строиться, переиначивать, переделывать, любил лошадей и природу, соединяя в себе противоположности: живость и задумчивость, уход в себя от окружающего, которое он же сам вокруг себя с семьи создавал. Вот он, сутулясь и глядя под ноги, задумчиво идет по улице, мчится на вороном рысаке на вокзал к поезду или сидит, откинувшись в кресле, держа пенсне двумя пальцами между стекол, а на большой лоб свисает черный клок волос. В театрах он обычно дремал, опаздывая к началу, и не мог последовательно рассказать, что видел. Вообще он не умел рассказывать, его рассказы были отрывочны, как будто в его памяти возникали только отдельные куски…..

…С детьми отец был строг и рассеян, как-то не понимал их и не умел к ним подойти. Маленький, я его боялся. Когда дети вырастали, он относился к ним с живым интересом, особенно к старшим, и баловал дочерей.

Внутренний мир матери представлялся мне ясным, стройным, но холодным. Внутренний мир отца – хаотичным, земным и ярким, с провалами. Обычными слушателями рассказов матери за ужином были – я, старшие сестры и брат, отец если и слушал, не думая о чем-то другом, то тут же все забывал…

…Семья была большая, десять человек детей. Мы редко собирались вместе. Старшие учились по разным городам: Вологда, Ярославль, Петербург, Москва, и приезжали только на каникулы. Я плохо помню своих братьев и сестер в детстве. Промежуток между самым старшим братом и мной составлял около двадцати лет. Эта возрастная разница со старшими, и редкие приезды домой более близких мне по возрасту создавали вокруг меня пустоту. После смерти младшей сестры Любочки, я рос один с Наташей и матерью. Жившие дома старшие сестра и брат были далеки.

Уже потом, когда я стал подрастать, возрастная разница между всеми нами сглаживалась, и мы стали ближе друг к другу. Почувствовали, что все мы братья и сестры. К тому времени устроилось материальное благосостояние семьи и, съехавшись со всех городов, домой на каникулы, мы весело садились за большой, раздвинутый специально к нашему приезду стол. У каждого было свое место, тем дальше от матери, чем он был старше. Ярко освещенный стол, искры огня в стекле и фарфоре, сияние белоснежной скатерти и наше молодое оживление, почти постоянное присутствие кого-нибудь постороннего из товарищей братьев. Однажды неожиданно все дети съехались и долго жили дома, сблизившись и сдружившись между собой. Это было во время революции 1905 года. Учебные заведения прекратили занятия. Железные дороги стали. Сестер привезли из Ярославля на лошадях. Из Рыбинска, тоже на лошадях, в жестокий мороз, приехал брат Александр – после меня самый маленький в семье. Его, закутанного в шубы и платки, привезли знакомые купцы, и он, тогда приготовишка, проделав на лошадях в морозы самый длинный путь, чувствовал себя героем. Этот брат, старше меня на четыре года, был мне всех ближе, несмотря на то, что изводил и дразнил меня постоянно. Очень изобретательный на всякие проказы, насмешки и прозвища, он, напроказив, менялся кроватями с ничего не подозревавшей сестрой….

О преподобном Серафиме

СЕРАФИМ САРОВСКИЙ

из дневников Б. Анибала (Б.А. Масаинова)  обработано его дочерью З.Б. Афросиной (Масаиновой)

Серафим Саровский был самым почитаемым святым в нашей семье. Его огромная икона, во весь рост, висела в столовой нашего дома в Данилове. Опираясь на суковатую палку, сгорбленный и строгий, в черном подряснике и скуфейке, он не спеша куда-то идет, повернув широкое румяное лицо прямо в комнату.

Огромная его икона была не только иконой, но и портретом работы его ученика Иоасафа, поясной портрет которого висел неподалеку в простенке в серебряной раме. Отец Иоасаф — игумен Павло-Обнорского монастыря под Вологдой, был устроителем брака моих родителей. Он же научил мою мать читать по-славянски, указав ей в какой-то священной книге слова мука` и му`ка.

Под строгим взглядом портрета о. Серафима страшно было, ребенком, оставаться одному, особенно вечером. Повернешься уходить — кажется последуют за тобой мягкие шаги одетых в черные чуни ног и раздастся мерное постукивание суковатой палки по полу.

С отцом Серафимом связан ряд семейных преданий. Приведу два из них. Как мне однажды рассказывала мать, Вера Александровна, о. Серафим спас ее и других богомольцев от верной гибели, когда они ехали в Саров на открытие мощей о. Серафима. Дело было в распутицу. Тройка, на которой они ехали через реку, сбилась с дороги. Тарантас заливало. Ямщик отчаялся. Лошади по брюхо ушли в воду.  Ехавшие на тройке, среди моря воды поняли, что утонут, и тут мать начала горячо молиться о. Серафиму. Неизвестно откуда среди моря воды появился сгорбленный старичок. Добрел до тройки и сказал: «Куда ж вы, детушки, заехали?» Взял коренника под уздцы и осторожно вывел лошадей на дорогу. Показав как ехать, он незаметно пропал, растворился в  сгущавшихся сумерках… «Я оглянулась, а его уже нет,» — говорила мать.

Когда заболела дифтеритом моя младшая сестра Любочка, мать решила спросить совета по книге о. Серафима. Книга раскрылась на главе о его кончине, и она поняла, что Люба умрет. Ночью мать проснулась и видит, в углу перед киотом стоит какая-то тень и молится и кладет земные поклоны. Пригляделась — отец Серафим. Вскочила с кровати, побежала к киоту,  а там никого нет. Следующим днем Люба умерла.

Мой брат Алексей Масаинов писал стихи, посвященные о. Серафиму. Вот одно из них, написанное в Петрограде в июне 1916 года.

Св. Серафим

Закатный свет молитвенной зари
Моя земля и мир, что так любим.
Любил ее и ясный чудотворец
Святитель преподобный  Серафим.

Простой он жил, как птицы полевые,
Бедняк, не он богатства собирал,
Но ангел, в алтаре на литургии
Ему кадило тайно подавал.

О, час утра и голос песен ранний!
Крик петухов, жужжание шмеля,
Роса на ржи и тихое сиянье,
Когда господь нисходит на поля.

И монастырь, и в монастырском клире,
Как от кадила уплывает дым,
Ушел от нас,  безгрешно живший в мире,
Премудрый и пресветлый Серафим…

P.S.

До сих пор о. Серафим самый почитаемый нами святой. Когда я к нему обращаюсь за советом или с просьбой о помощи, всегда, мгновенно находится нужное решение.



Назад